Утопия 14" Курта Воннегута-младшего по своим художественным достоинствам и по масштабам затронутых в ней социальных проблем считается одним из наиболее выдающихся произведений американской научно-фантастической литературы - страница 16

XXVI

Доктор Пол Протеус, человек неопределенных занятий, сел на поезд в 12.52. На его долю выпал допотопный вагон, похожий не то на плевательницу, не то на табакерку, набитый шестьюдесятью солдатами-отпускниками из Кэмп Драм.

“Грейт Бенд. Станция Грейт Бенд”, — произнес записанный на пленку голос громкоговорителя, помещенного над самой головой Пола. Механик-проводник, сидящий в своей кабинке, на каждой из станций нажимал кнопку, и тогда опускались ступеньки и звучал голос: “Следующая станция Картедж. Следующая станция Картедж”. Щелк!

“Посадка закончена!” — взвыл голос другого репродуктора, расположенного снаружи вагона.

Старик, который в это время целовал на прощание свою жену, стоя на прогнивших досках перрона в Грейт Бенде, умоляюще поглядел на этот торопивший его репродуктор, как бы упрашивая человека подождать хотя бы еще одну секундочку, чтобы он успел сказать последнее слово.

“…закончена!” — механизмы заскрипели, и складывающиеся гармошкой ступеньки, накладываясь одна на другую, начали подыматься и исчезли в своей нише.

— Иду! Иду! — закричал старик и огорченно затрусил к трогающемуся поезду со всей возможной скоростью, на которую были способны его плохо слушающиеся ноги. Он ухватился за поручни, вскарабкался на подножку и остановился, задыхаясь, в тамбуре. Он нащупал свой билет и сунул его в механизм на двери. Механизм проверил билет, установил, что все в порядке, отодвинул задвижку на двери и впустил старика в полный табачного дыма вагон-табакерку, сделанную из штампованного железа и обивочных тканей.

Совершенно обессиленный, он опустился на сиденье рядом с Полом.

— Этот подонок и секундочки не станет дожидаться старого человека, — обиженно сказал он.

— Так ведь это же машина, — сказал Пол. — Полная автоматизация.

— Все равно подонок.

Не желая спорить. Пол кивнул.

— Я был кондуктором на этой линии.

— О?

У старика был напыщенный и важный вид человека особо скучной породы, и Полу было неинтересно его выслушивать.

— Да, сорок один год, — сказал старик. — Со-рок оди-ин год!

— Угу!

— Со-рок оди-ин. Два раза по двадцать лет да плюс еще год. И хотел бы я увидеть, чтобы хоть одна из этих машин приняла бы когда-нибудь роды.

— Угу. Так, значит, вы принимали роды, да?

— Да. Мальчика. И по стечению обстоятельств мне пришлось это делать в мужской комнате. — Он протяжно рассмеялся. — Сорок оди-ин год!

— Угу.

— И никогда я не видел, чтобы машина присматривала за маленькой трехлетней девочкой на всем пути от Сен-Луи до Пукипси.

— Да. Я тоже. — Это замечание Пол решил приберечь до своей следующей встречи с Бадом Колхауном. Сейчас перед его мысленным взором уже возникло это приспособление, нечто вроде Железной Девы, конечно, без шипов и, конечно же, электронное, которое подхватит в свои объятия маленькую девчушку в Сен-Луи и отдаст ее в руки родственников в Пукипси.

— Со-рок оди-ин год! Машины дают количество, но не качество. Понимаете, что я хочу сказать?

— Угу, — сказал Пол.

“Картедж, — объявила лента в громкоговорителе. — Станция Картедж. Следующая станция Дир Ривер”.

Пол оперся спиной о жесткую спинку дивана и со вздохом облегчения прикрыл глаза, делая вид, что спит.

— Сорок оди-ин год! Эти машины никогда не помогут пожилой леди спуститься по ступенькам.

К этому времени старый кондуктор израсходовал весь свой запас примеров превосходства человека над машинами и начал придираться к записям на пленке, объявляющим станции. Он проделывал это презрительным тоном, небрежно, как будто уж это может делать и любой дурак: “Дир Ривер. Станция Дир Ривер. Следующая станция Касторлэнд”.

“Дир Ривер. Станция Дир Ривер, — произнес записанный на пленку голос. — Следующая станция Касторлэнд”.

— Ха! Ну, что я вам говорил?

Пол забылся тревожным сном, и потом уже, наконец, в Констебльвилле он увидел, как его попутчик сунул свой билет в отверстие автоматического контролера и был выпущен из вагона. Пол проверил, на месте ли его билет, не смят ли он и не порван ли, так как именно этим билетом ему и предстояло открыть себе двери в Айлиуме. Ему приходилось слышать рассказы о глуповатых старых леди, которые оставались взаперти в вагонах по нескольку дней из-за того, что они куда-то засунули свой билет или пропустили свою станцию. Почти ни одна газета не обходилась без увлекательной истории о том, как уборщики-кррахи освободили кого-нибудь из вагона.

Старый, утративший свой пост кондуктор растаял в ночи Констебльвилля, а Пол продолжал изумляться тому, насколько горячими сторонниками механизации являются американцы, Даже если эта механизация разбивает им жизнь. Жалобы кондуктора, так же как и вопли многих остальных, раздавались не потому, что у них отобрали работу и передали ее машинам — вещь, несомненно, несправедливая, — а потому что машины недостаточно совершенны.

“Констебльвилль. Станция Констебльвилль. Следующая станция Ремсен”.

В соседнем с Полом купе продолжалась игра в покер, и вышедший в отставку по старости сержант, пестрый как зебра из-за нашивок за выслугу лет, за пролитую кровь, за оторванность от дома, рассказывал истории о последней войне.

— Господи, — говорил он, блуждая отсутствующим взглядом по вагону, будто мысли его были за тысячи миль отсюда, — вот тут мы, а вот там они. Вот, представьте себе, там, где мужская комната, проходит гребень, а эти гады глубоко закопались на противоположном склоне. — Новобранцы поглядели в сторону мужской комнаты, их глаза сузились, точно они были уже в боевой обстановке. А сержант еще немного потасовал карты. — А в предыдущую ночь им удалось прямым попаданием вывести из строя наш генератор.

— Подумать только! — воскликнул кто-то из новичков.

— Это уж точно, — сказал сержант. — Хотя, в конце концов, ничего особенного, обычная вещь: вот мы сидели так, как птенчики, восемнадцать против пяти сотен. Микроволновые часовые, минные поля, проволочные заграждения с электротоком, система управления огнем, дистанционное управление пулеметным огнем все пошло к чертям! Сидим без тока… дама, туз, туз, и сдающий накрылся. Вот бы еще туза!

^ Ну ладно, ребята, добавляю десять центов, кто еще? Ставлю десять центов, просто чтобы немного интереснее было играть. Так вот, ребята, тут-то и началась потеха. В семь ноль-ноль они пустили на нас сотню человек, чтобы разобраться, что у нас есть. А у нас-то ведь ничегошеньки! Да и связь тоже полетела к чертям собачьим, и мы даже не могли позвать кого-нибудь на помощь. Наши танки-роботы ушли на поддержку 106-му, и мы тут сидели совершенно одни. Влипли, одним словом. Вот я и послал капрала Мерганхолера обратно в батальон за помощью. Две дамы, маловато, да еще два туза, и сдающий снова пролетел. Нет ничего лучше тузов. И вот поперли на нас эти гады, а у нас ничего, кроме паршивых винтовок и штыков. Просто как волна на нас покатилась. Тоже два туза, ну тут уж ничего не поделаешь, плакали мои десять центов. И вдруг появляется Мерганхолер с машиной, на которой стоит генератор, он спер его у 57-го. Мы подключили его к нашей сети, и вы бы только посмотрели на этих гадов! Они позастревали на электрических проводах, мины с минных полей начали рваться прямо под ними, а микроволновые часовые открыли по ним огонь одновременно с дистанционно-управляемыми пулеметными точками, система управления огнем грохнула по ним артогнем и огнеметами по всему, что шевелилось еще в радиусе мили. Вот так-то я и получил Серебряную Звезду.

Пол едва заметно покачал головой в ответ на дикую историю сержанта. Значит, такова была война, на которую он так когда-то стремился, — возможность проявить себя для настоящих, горячих, сильных героев, возможность, которую он упустил и так сожалел об этом. Смертей, конечно, было много, много было нервного напряжения и стоицизма. Но люди здесь играли роль придатков машин — страшных механизмов, которые вели борьбу с себе подобными за право вцепиться в горло людям. Горацио на мосту превратился в радиоуправляемую ракету с атомной боевой головкой; Ролланд и Оливье обернулись парой счетных машин, установленных на реактивных самолетах, и мчащихся навстречу друг другу со скоростью, намного превышающей предсмертный вопль. Высокая традиция американского пехотинца сохранилась только чисто символически в виде ружейных залпов, выпущенных в небо над павшими на тысячах военных кладбищ. Лежащие в могилах, погибшие на фронтах в свое время были наследниками еще одной американской традиции, столь же старой, как и пехотная, но традиции мирной умения мастерить что-нибудь.

— Господи! Сержант, а почему вы никогда не требовали повышения?

— Да чтобы я в моем возрасте пошел опять в колледж? Нет, сынок, все эти школы не для меня. Не-е-ет! С меня хватит и бронзовой медали. А потом — чтобы два года дожидаться пары, вшивых золотых нашивок. Черта с два! Еще одна дама, и тут уж ваши никак не пляшут, подумать только, пришла она все-таки ко мне. Похоже, что сегодня мне так повезло уже в последний раз, ребята.

“Миддлвилль. Станция Миддлвилль. Следующая станция Херкимер”.

— Сержант, а расскажите-ка нам о своих нашивках за ранения.

— Ммм?.. Почему не рассказать. Эта вот — за дозу облучения гамма-лучами в Киукьянге. Эта — погодите-ка — за радиоактивную пыль в бронхах в Афион Карагисаре. А вот эту малютку — за ревматизм после пребывания в сырых окопах в Красиставе.

— Сержант, а какая девчонка была лучшая из всех?

— Маленькая и рыжая, наполовину шведка, наполовину египтянка в Фарафангане, — сказал сержант не задумываясь.

— Эх, ребята! Вот бы нас туда послали.

“Вот и все, что осталось от старых добрых американских военных традиций. — думал Пол, — уж этой традиции ничто не грозит: “Пошлите меня туда, где можно пошкодничать!”

“Херкимер. Станция Херкимер. Следующая станция Литтл Фолз”.

— Скажите, сержант, а это поезд пригородный?

— Можно сказать, что да. А как вы насчет того, чтобы сыграть еще партийку, просто чтобы разогреться и разогнать скуку?

— Я с удовольствием. Мне бы паршивенькую тройку. Даму — Чарли. Восьмерочку — Лу. И провалиться мне на этом месте, если сержант не заберет все.

— Скажите, сержант, я слышал, Элмо Хэккетс отплывает за море?

— Верно. Он просится за море с самого призыва. ^ Парочку троек Эду, Чарли без прикупа, валетик — Лу, и все, черт побери!

— Туз!

“Литтл Фолз. Станция Литтл Фолз. Следующая станция Джонсонвилль”.

— ^ Ну вот, пожалуйста… Что вы знаете обо всем этом, сказал сержант. — У Эда уже были три тройки подряд. Да, жалко Хэккетса. Через пару лет он смог бы стать и знаменосцем. Но раз он решил бросить все, это его дело. Чарли без прикупа, Лу берет моего туза. А берет-то ведь троечка всего.

— А куда едет Хэккетс? Вы знаете?

— ^ Без прикупа, ребята, без прикупа, без прикупа! — тараторил сержант. — Да, сегодня на него пришел приказ. Ну, еще последний кружок, ребята. Без прикупа, без прикупа, без прикупа и…

— Господи!

— ^ Ты уж не обижайся, Эд, на этого третьего туза. Выходит, что и на этот раз моя взяла. Да, конечно, Хэккетс поедет за море, это уж точно. Завтра утром он отплывает в Таманрассет.

— Таманрассет?

— В Сахарскую пустыню, болван. Неужто тебя не учили географии? — Сержант злобно усмехнулся. — Как насчет еще одного кружка, просто так, для смеха?

Пол вздохнул о судьбе Хэккетса, который, родившись в духовной пустыне, теперь отправляется в те места, где и земля бесплодна.

“Джонсонвилль… Сен-Плейн… Фонда… Форт Джонсон… Амстердам… Скенектеди… Когой… Уотерлет… Албани… Ренсселар… Айлиум, станция Айлиум”.

Со слипающимися со сна глазами Пол бросился к двери, сунул в прорезь билет и вышел на станционную платформу в Айлиуме.

Дверь багажного отделения открылась, из нее на поджидающий транспортер выскользнул гроб, и транспортер тут же поехал в холодильник при станционной камере хранения.

Ни одно из такси не потрудилось встретить этот малоперспективный поезд. Пол попытался позвонить в таксомоторный парк, но никто не отозвался на его звонок. Он беспомощно поглядел на автомат по продаже билетов, автомат по продаже нейлоновых чулок, автоматическую кофеварку, автомат по продаже жевательной резинки, автомат по продаже книг, автомат по продаже газет, автоматическую установку для чистки зубов, автомат по продаже презервативов, автоматическую машину для чистки обуви, автоматическое фотоателье и вышел на пустынные улицы Усадьбы.

Ему нужно было сделать восемь миль через всю Усадьбу, а потом по мосту через реку, чтобы попасть к дому. Не домой, подумал Пол, а в дом, где находится его постель.

Внутри он ощущал пустоту и вялость и в то же время какое-то лихорадочное беспокойство. — он был сонный и в то же время понимал, что сейчас ему не заснуть, был обуреваем мыслями и в то же время шагал без единой мысли в голове.

Шаги его эхом отдавались среди пустых фасадов Усадьбы, безжизненных неоновых трубок, рекламирующих то одну, то другую вещь, абсолютно ненужную в эти часы, правда, сейчас они были просто бессмысленным холодным стеклом из-за отсутствия живительного бега электронов сквозь заполняющий их инертный газ.

— Невесело одному?

— Ммм?..

Молодая женщина, груди которой колыхались, как воздушные шары на ветру, глядела на него из окна второго этажа.

— Я говорю, невесело одному?

— Невесело, — просто сказал Пол.

— Тогда подымайся.

— Ладно, — вдруг услышал Пол свой собственный голос, — ладно, сейчас подымусь.

— Дверь рядом с Автоматическим базаром.

Он поднялся по длинной темной лестнице, на каждом марше которой доктор Гарри Фридман сообщал, что он не причиняющий боли дантист, дипломированный Национальным Советом здравоохранения. “Зачем, — риторически вопрошал Фридман, — обращаться к человеку с классификационным номером менее Д-006?”

Дверь на лестничной площадке, соседняя с дверью доктора Фридмана, была открыта, и подле нее стояла женщина, поджидая Пола.

— Как тебя зовут, милый?

— Протеус.

— Родственник этой большой шишки с того берега?

— Это мой двоюродный брат.

— Значит, ты черная овца в домашнем стаде?

— Угу.

— Ну и черт с ним, твоим братом.

— Конечно, — сказал Пол.

Он только раз проснулся на исходе ночи, проведенной с ней, проснулся из-за того, что ему приснилось, будто отец его стоит в ногах кровати и вглядывается в него.

Она что-то пробормотала во сне.

Засыпая снова, Пол совершенно машинально пробормотал в ответ:

— И я тебя люблю, Анита.

XXVII

Доктор Пол Протеус на протяжении целой недели был полностью предоставлен самому себе в собственном доме. Он ожидал, что поступят какие-нибудь известия от Аниты, но письма не было. Говорить им, неожиданно понял он, больше не о чем. Она, наверное, все еще была на Материке. Сбор на Лужке продлится еще неделю. После этого пойдет суматоха раздела, а потом развод. Он в уме перебирал основания, которые она выдвинет в качестве повода для развода. Его поражала в ней такая жестокость, но он понимал, что это весьма закономерно. Любое отклонение от общепринятых норм причиняло ей сильную боль. Ей придется теперь покинуть штат Нью-Йорк, поскольку единственное возможное основание для развода — обвинение в супружеской неверности или подстрекательство к содействию в саботаже. Дело может быть выиграно при любом из них, но с ущербом для ее чувства собственного достоинства.

Один раз Пол посетил свою ферму и подобно человеку, решившему посвятить свою жизнь богу, попросил мистера Хэйкокса приобщить его к работе, направляющей руку природы. Рука, за которую он с такой готовностью ухватился очень скоро оказалась довольно грубой и медлительной, горячей, влажной и дурно пахнущей. И очаровательный маленький домик, который он воспринимал как символ простой и здоровой жизни, оказался настолько же неуместным, как статуя Венеры у ворот зернохранилища. Больше он на ферму не заходил.

Один раз Пол побывал на заводе. Цеха с их машинами не работали во время празднеств на Лужке, и на своих постах оставались только охранники. Четверо из них теперь они держались официально и презрительно — позвонили на Лужок к Кронеру за инструкциями. Затем они препроводили Пола в то помещение, которое когда-то было его собственным кабинетом, и он отобрал свои личные вещи. Охранники составили список всего, что он взял, и проявляли сомнения по поводу его претензий на каждую из перечисленных в описи вещей. Затем они под конвоем выпроводили его обратно во внешний мир, а потом раз и навсегда захлопнули за ним ворота.

Сейчас Пол сидел на кухне перед стиральным агрегатом и глядел телевизор. Был поздний вечер, и пропади оно все пропадом, ему приходилось самостоятельно заниматься стиркой.

“Урдл-урдл-урдл, — шумела машина. — Урдл-урдлурдалл! Дзз! Вззоп! — зазвенели колокольчики. — Азззззз. Фромп!” И появилась продукция: три пары носков, три пары шортов и голубые тенниски с Лужка, которыми он сейчас пользовался вместо пижамы.

На экране телевизора женщина средних лет разговаривала со своим сыном-подростком. Волосы и одежда мальчика были в страшном беспорядке и перепачканы.

— Дракой ничего не докажешь, Джимми, — грустно говорила она. Ей-богу, еще никто не улучшил мир тем, что разбил кому-то нос или же дал разбить свой собственный…

— Я знаю, но он сказал, что мой ПИ всего пятьдесят девять, мама! — Мальчик готов был расплакаться в любую секунду, он был вне себя от обиды и ярости. — А у папы, сказал, он, пятьдесят три!

— Ну, ну, мой милый, это все детская болтовня! Не обращай на это внимания, Джимми.

— Но ведь это правда, — совсем убито проговорил мальчик. — Ведь это правда, мама. Я пошел в полицейский участок и сам проверил. Пятьдесят девять. Мама! А у папы — пятьдесят три. — Он отвернулся и закончил уже совсем умирающим шепотом: — А у тебя, мама, сорок семь. Всего сорок семь.

Сначала она закусила губу и выглядела тоже огорченной до глубины души, но затем, как бы набравшись каким-то таинственным образом где-то выше уровня своих глаз сил, ухватилась за кухонный стол.

— Ну-ка, Джимми, взгляни на меня, на свою мать.

Он медленно повернулся к ней.

— Так вот, Джимми, ПИ-это еще не все. Самыми несчастными людьми в этом мире чаще всего бывают как раз самые умные.

С начала этой недели полнейшего безделья Пол обнаружил, что эта тема в различных вариантах является основной проблемой вечерних драматических постановок, приносящих, помимо решения ее, еще и раздражение слуховых и зрительных нервов. Одна из программ постоянно черпала вдохновение, разрешая проблему: может ли женщина с низким ПИ удачно выйти замуж за мужчину с высоким ПИ? Ответ, кажется давался неопределенный — и да и нет.

— Джимми, сынок мой, ПИ не сделает тебя счастливым, и Святой Петр не устроит тебе испытания на ПИ, прежде чем пропустить тебя в ворота царства божьего. Говорю тебе, люди с высоким ПИ чаще всего оказываются и самыми разнесчастными.

На лице Джимми сначала отразилось недоверие, затем изумление, а в конце концов страстное желание получить подтверждение услышанному.

— Значит, ты хочешь сказать, что простые люди, вроде меня или другого кого-то, вроде нас… Ты, мама, хочешь сказать, что мы не хуже такого человека, как… как… ну, как доктор Гансон, управляющий заводами?

— Не хуже доктора Гансона, с его ПИ-169? С его докторскими, магистерскими и бог его знает еще какими степенями? Да?

— Да, мама, его.

— Не хуже его? Доктора Гансона? Джимми, сынок, видел ли ты когда-нибудь мешки у него под глазами, мой мальчик? А морщины на его лице? Да ведь ему приходится тащить целый мир у себя на плечах. Вот что дал ему высокий ПИ, этому несчастному доктору Гансону. Знаешь, сколько ему лет?

— Он ужасно старый, мама.

— Он на десять лет моложе твоего папы, Джимми.

Вот какую шутку сыграли с ним его мозги.

В этот самый момент появился и папаша, на рукаве у него была эмблема КРР, управление по поддерживанию асфальтовых работ, чернорабочий первого класса. Веселый, добрый, жизнерадостный человек, так и пышущий здоровьем.

— Привет, родственнички, — сказал он. — Все ли идет как по маслу в нашем домике?

Джимми обменялся взглядом со своей матерью и загадочно улыбнулся.

— Да, сэр, все идет как по маслу. Я полагаю, сэр, что вы это очень здорово подметили!

Затем ворвалась органная музыка, и диктор принялся восхвалять невидимый и не требующий дополнительной смывки порошок для чистки чего-то. Пол выключил телевизор.

Звонок у кухонной двери звенел, и Пол прикинул, сколько же времени пришлось кому-то простоять за дверью. Он спокойно мог бы выключить телевизор и поглядеть, стоит ли открывать дверь посетителю, но Пол уже соскучился по любому обществу — просто хотелось поговорить с живым человеком, и он с радостным и благодарным чувством отправился открывать дверь.

На него холодно уставился полицейский.

— Доктор Протеус?

— Да.

— Я из полиции.

— Вижу.

— Вы не зарегистрировались.

— О, — улыбнулся Пол. — О, я как раз собирался это сделать. — И он действительно уже несколько раз подумывал сходить в полицейское управление.

Полицейский не улыбнулся в ответ…

— Тогда почему же вы не являлись?

— Да, так, как-то не нашел времени.

— Так вот, док, постарайтесь, чтобы оно нашлось у вас немедленно.

Пола раздражал этот наглый юнец, и ему захотелось поставить его на место, как ранее бармена на Лужке. Но на этот раз он проявил большую осмотрительность.

— Хорошо. Завтра утром я приду и зарегистрируюсь.

— Вы сходите и зарегистрируетесь сегодня, док, и не позже чем через час.

Почетное обращение “доктор”, как теперь стало ясно Полу, может быть произнесено тоном, заставляющим человека молить бога, чтобы тот не допускал его и за десять миль к университету.

— Хорошо, сделаю, как вы скажете.

— И вашу промышленную идентификационную карточку — она у вас до сих пор не сдана.

— Принесу, простите.

— И ваше разрешение на ношение оружия и получение патронов.

— Принесу.

— И членский билет клуба.

— Я разыщу его.

— И льготное свидетельство для авиалиний.

— Хорошо.

— И ваши льготные страховки жизни и здоровья. Теперь у вас будут обычные.

— Как скажете.

— Полагаю, это все. Если понадобится еще что-нибудь, я дам вам знать.

— Конечно.

Внезапно выражение лица молодого полицейского смягчилось, и он покачал головой.

— И подумать только, как может свалиться сильный человек, а, док?

— Да, в самом деле над этим стоит задуматься, — сказал Пол.

Ровно час спустя Пол явился в полицию, притащив целую коробку из-под обуви своих отмененных привилегий.

Пока он дожидался, когда кто-нибудь обратит на него внимание, его заинтересовал стоявший под стеклом в одном из углов радиофотоаппарат, который как раз воссоздавал портрет разыскиваемого полицией человека и одновременно давал его краткую биографию. Портрет постепенно выползал из искровой щели машины — одна деталь за другой — сначала волосы, потом брови и одновременно слово: “РАЗЫСКИВАЕТСЯ”, а затем снова большие карие глаза и имя: Эдгар Райе Бурроуз Хэгстром КРР-131313. Печальная история Хэгстрома появилась на уровне его носа: “Хэгстром паяльной лампой развалил на куски свой дом модели М-17 в Чикаго, а затем в голом виде направился к дому миссис Марион Фраскати, вдовы его старого друга, и потребовал, чтобы та вместе с ним ушла жить в леса. Миссис Фраскати отказалась, и он скрылся в птичьем заповеднике, расположенном рядом с жилым кварталом. Здесь ему удалось запутать следы и скрыться от полиции. Полагают, что он удрал, спрыгнув с дерева на проезжающий грузовик…”

— Эй! — сказал сидящий за столом сержант. — Протеус!

Регистрация заключалась в заполнении длинной и раздражающе запутанной и сложной анкеты, которая начиналась с его имени и с самого высокого из его классификационных номеров, обследовала причины, по которым он впал в немилость, требовала назвать имена его ближайших друзей и родственников, а завершалась присягой хранить верность Соединенным Штатам Америки. Пол подписал этот документ в присутствии двух свидетелей, а потом наблюдал за тем, как клерк-кодировщик переводит все им изложенное на язык перфорационной карточки, доступный пониманию машины. Потом появилась карточка с его свежей краской и печатями.

— Вот и все пока, — сказал полицейский с погонами сержанта. Он сунул карточку в прорезь, и она проделала сложный путь, пока не попала в толстую стопку аналогичных карточек.

— А что это все означает? — спросил Пол.

Сержант без особого интереса окинул взглядом стопку карточек.

— Потенциальные саботажники.

— Погодите-ка, что это здесь происходит? Кто вам сказал, что я отношусь к саботажникам?

— Да это никакого отношения лично к вам не имеет, — терпеливо пояснил сержант. — Никто о вас этого и не говорит. Все автоматизировано. Все делают машины.

— Так какое же у них право говорить обо мне такие вещи?

— Они знают, уж они-то точно знают, — сказал сержант. — Они ведут очень строгий учет. Они это делают со всеми, кто хотя бы четыре года провел в колледже и сидит без работы. — Он окинул Пола изучающим взглядом прищуренных глаз. — И вы очень удивились бы, доктор, насколько они правы в этом.

В помещение вошел детектив, весь потный и обескураженный.

— Есть что-нибудь новенькое по делу Фридмана, Сид? — спросил сержант, сразу же утратив интерес к Полу.

— Ничего. Все подозреваемые прошли детектор лжи без сучка и без задоринки.

— А ты проверял лампы?

— Ну конечно. Мы взяли совершенно новую установку и проверили все контакты. То же самое. Все эти паршивцы, хотя любой из них с удовольствием прихлопнул бы Фридмана, оказались абсолютно невинными. — Детектив пожал плечами. — Ну что ж, придется опять побегать. У нас есть одна зацепка: сестра его сказала, что видела постороннего человека подле дома Фридмана за полчаса до того, как это случилось.

— Есть описание?

— Частичное. — Он повернулся к клерку-кодировщику. — Готов, Мак?

— Все готово. Валяй.

— Средний рост. Черные ботинки, синий костюм. Без галстука. Обручальное кольцо. Черные волосы, зачесанные прямо назад. Бритый. Бородавки на руках и на затылке. Чуть прихрамывает.

Пока детектив говорил, клерк, не изменяя выражения лица, нажимал на клавиши.

“Динга-динга-динга-динг!” — защелкала машина, и появилась карточка.

— Герберт Дж. ван Антверп, — сказал Мак. — Бульвар Коллестера, сорок девять, пятьдесят шесть.

— Отлично сработано, — заметил сержант. Он взял со стола микрофон. — Машина 57, машина 57, отправляйтесь…

Когда Пол вышел на залитую солнцем улицу, черная полицейская машина с выключенной сиреной пропела новыми резиновыми покрышками по асфальту и свернула в аллею, ведущую за здание полицейского участка.

Пол с любопытством уставился на нее, когда она остановилась перед запертой дверью.

Из задней дверцы сияющей черным лаком машины выскочил полицейский и направил на Пола автомат.

— Ладно, ладно, нечего тут околачиваться. Пол замешкался на секунду дольше, чем следовало, чтобы успеть мельком взглянуть на арестованного, который сидел в темной глубине машины между двумя полицейскими, тоже вооруженными автоматами.

— Иди, иди, проваливай! — снова крикнул полицейский Полу.

Полу не верилось, что полицейский настолько успеет выйти из себя, чтобы выстрелить просто в праздношатающегося, и задержался еще на минутку. Его страх перед автоматом, уставившимся на него черным глазком, несколько уравновешивался страстным желанием увидеть человека, чье презрение к проторенным дорожкам в этом обществе было еще сильнее, чем у него.

Железная дверь участка с лязгом распахнулась, и три новых полисмена с оружием в руках появились в ожидании преступника. То, что преступник этот проведет несколько секунд в свободном пространстве аллеи, было, по-видимому, делом настолько опасным, что полицейский, который пытался прогнать Пола, сейчас все свое внимание обратил на те восемь или десять квадратных футов, которые заключенному за какое-то мгновение предстоит пересечь. Пол заметил, что большой палец полицейского снял предохранитель автомата.

— И гляди, без всяких штучек, слышишь? — произнес нервный голос внутри машины. — Выходи-ка!

И в следующую же секунду на свет божий вышел доктор Фред Гарт в изорванной рубашке Команды Синих, небритый, с расширившимися глазами, в наручниках и насмешливо улыбающийся.

Не успел Пол поверить собственным глазам, наблюдая эту бессмысленную сценку, как его старый товарищ по команде и по палатке, его дружок, человек, который был первым после него претендентом на Питсбург, оказался уже внутри участка.

Пол заторопился к фасаду знания и вбежал обратно в служебное помещение, где он только что заполнял анкеты и сдавал свои документы.

Сержант величественно глянул на него.

— Ну, чего там еще?

— Доктор Гарт — что он здесь делает?

— Гарт? Никакого Гарта у нас здесь нет.

— Я только что видел, как его подвезли к задней двери.

— Не-е-ет. — Сержант снова принялся за чтение.

— Послушайте, он один из моих лучших друзей.

— Видимо, такой же сукин сын, как и ты, — сказал сержант, не отрывая глаз от книги. — Проваливай.

Совершенно растерянный, Пол вышел на улицу и, оставив свой старый автомобиль у полицейского участка, зашагал вверх по направлению к главной улице Усадьбы, к салуну у въезда на мост.

Часы на башне городского управления пробили четыре. С таким же успехом они могли пробить полночь, семь часов, час, для Пола это не имело никакого значения. Больше ему не нужно быть где-то и в какое-то время — никогда больше, надеялся он. Он сам придумывал себе цель, чтобы отправиться куда-то, но шагал вообще бесцельно. Ни у кого нет к нему никакого дела; где бы то ни было. Экономика больше им не занималась. Его учетная карточка представляла теперь интерес только для полицейских машин, которые, как только его карточка попала к ним, отнеслись к нему с инстинктивным недоверием.

Пожарная помпа работала как обычно, и Пол присоединился к толпе. Вид быстро текущей воды несколько успокоил его. Он с интересом наблюдал за тем, как маленький мальчик делал бумажный кораблик, а потом за рискованным рейсом этого кораблика к неизбежной гибели в темном провале канализационного люка;

— Что, интересно, доктор?

Пол обернулся и увидел у своего локтя Элфи, телевизионную акулу.

— Вот здорово! А я думал, что вы на Лужке.

— А я полагал, что вы там. Как ваша губа?

— Подживает. Но дает себя знать.

— Если это может доставить вам хоть малое утешение, док, могу вам сказать, что бармен все еще продолжает чихать.

— Да что вы? Это просто великолепно. А вас выставили?

— А вы разве не знали? Вышибли всех, весь обслуживающий персонал, после этой истории с деревом. — Элфи рассмеялся. — Они сами готовят себе пищу, сами стелют постели, готовят площадки для гольфа и все остальное, каждый из них.

— Неужто каждый?

— Каждый, кто ниже управляющего заводами.

— А уборные они тоже чистят самостоятельно?

— О, только наиболее тупые из них, с ПИ ниже 140.

— Вот это да! И все равно продолжают игры, не так ли?

— Точно. В последнюю минуту я слышал, что Синие далеко оторвались от всех.

— Да неужто!

— Точно, они были настолько опозорены из-за вас, что готовы просто костьми лечь, но выиграть.

— А Зеленые?

— Зеленым крышка.

— Даже несмотря на Шеферда?

— Этого Джима Торпа? Да что там, он ведь вмешивается абсолютно во все и пытается самостоятельно завоевать каждое очко.

— Ну, и…

— Поэтому-то никто и не может заработать ни единого очка. Последнее, что я слышал, — это команда Шеферда пыталась убедить его, что у него какое-то вирусное заболевание и что ему следует провести пару дней в изоляторе. Нет, у него действительно что-то есть, это уж точно. — Элфи поглядел на часы. — Послушайте-ка, сейчас должна быть какая-то камерная музыка по седьмому каналу. Не хотите ли сыграть?

— Только не с вами.

— Нет, просто так, на фукса. Без денег. Я пытаюсь натаскивать себя на камерную музыку. Совершенно новая область. Пойдемте, доктор, попытаемся угадывать вместе. Вы будете следить за виолончелью и басом, а я за альтами и скрипками. Идет? Затем мы сравним наши наблюдения и объединим наши знания.

— Я поставлю пиво. Как вы насчет этого?

— Это будет здорово, очень здорово.

В сыром полумраке бара Пол разглядел парнишку, почти подростка, который с надеждой глядел на него из кабины. Перед пареньком на столе были разложены три ряда спичек: три в первом ряду, пять во второму семь в третьем.

— Хелло, — приветствовал их парнишка со смущением и надеждой в голосе. — Это очень интересная игра. Игра заключается в том, чтобы заставить противника взять последнюю спичку. Вы можете брать сколько хотите спичек из любого ряда при каждом ходе.

— Ну что ж… — сказал Пол.

— Начинайте, — сказал Элфи.

— На два доллара? — нервно спросил юнец.

— Пусть будет на два. — И Пол взял одну спичку из самого длинного ряда.

Парнишка обеспокоенно поморщился и сделал ход. Спустя три хода Пол оставил его уставившимся на последнюю спичку.

— Ну его, это дело, Элфи, ко всем чертям, — убито сказал он, ты только погляди: я проиграл.

— Это твой первый день! — резко оборвал его Элфи. — Не теряй бодрости. Проиграл, и ладно. Ведь ты только начинаешь. — Элфи потрепал парнишку по плечу. Док, это мой младший братишка, Джой. Он только начинает. Армия и кррахи уже зарятся на него, но я пытаюсь приобщить Джоя к делу. Посмотрим, что получится из этих спичек, а если это у него не пойдет, подумаем о чем-нибудь другом.

— Я часто играл в эту игру в колледже, — сказал Пол извиняющимся тоном. — Поэтому у меня очень большой опыт.

— Колледж! — благоговейно протянул Джой; а затем радостно улыбнулся, как будто у него с плеч свалился тяжелый груз. Господи, тогда все понятно. — Однако он вздохнул и снова уселся с мрачным видом. — Только не знаю, Элфи, я уже готов махнуть на все рукой и сдаться. Давай будем смотреть правде в глаза — мозгов у меня маловато. — Он опять разложил ряды спичек и начал выбирать их, играя сам с собой. — Я все время работаю с ними и просто не вижу никакого улучшения.

— Конечно, ты работаешь! — сказал Элфи. — Все над чем-нибудь работают. Встают с постели — это тоже работа! Брать еду с тарелки и отправлять ее в рот — тоже работа! Но есть два вида работы — работа и упорная работа. Если ты захочешь выбиться, хочешь козырнуть чем-то, ты должен работать упорно. Выбрать что-нибудь невозможное и сделать именно это или уж оставаться пентюхом всю остальную жизнь. Конечно же, все работали во времена Джорджа Вашингтона, но Джордж Вашингтон работал упорно. Все работали во времена Шекспира, но Шекспир работал упорно. Я достиг своего, потому что работаю упорно.

— Ну ладно, — сказал Джой. — У меня, Элфи, нет для этого ни мозгов, ни наметанного глаза, ни сноровки. Может, мне все же лучше уйти в Армию?

— Но только прежде ты, мальчик, перемени свою фамилию и больше не подходи ко мне, — сурово сказал Элфи. — Каждый, кто носит фамилию Туччи, должен крепко стоять на ногах. Так было всегда и так будет впредь.

— Ладно, — сказал Джой, краснея. — Плохо все это получилось. Я попытаюсь еще пару дней.

— Ладно! — сказал Элфи. — Попробуй еще.

Когда Элфи заторопился к телевизору, Пол пошел вместе с ним.

— Послушайте, а не знаете ли вы, кто такой Фред Гарт?

— Гарт? — Элфи рассмеялся. — Раньше-то я, конечно, не знал, но теперь-то я его запомнил. Это тот человек, который окольцевал Дуб.

— Да что вы!

— Точно. И им даже в голову не приходило допросить его. Ведь он был членом комиссии, которая должна была заниматься допросами.

— Тогда как же они его поймали?

— Он сам себя выдал. Когда приехал хирург, который должен был оперировать дерево, Гарт в пьяном виде швырнул ему свои инструменты.

— Элфи! — сказал бармен. — Ты уже пропустил первый номер.

Элфи подтянул к себе высокий стул у стойки бара.

Пол присел рядом с ним и заговорил с барменом. Разговор их часто прерывался, потому что Элфи все время просил бармена то включить, то выключить звук.

— Финнерти не видели? — спросил Пол.

— Пианиста?

— Да.

— А что, если, видел?

— Просто мне нужно было бы с ним повидаться. Это мой старый друг.

— Многие хотели бы повидаться с Финнерти в эти дни.

— Гм. А где он сейчас?

Бармен оценивающим взглядом окинул Пола.

— Никто не видит Финнерти в эти дни.

— О? Разве он больше не живет у Лэшера?

— Что это вас сегодня так и распирает от вопросов?

Никто не видит Лэшера в эти дни.

— Понимаю, — сказал Пол, хотя он так ничего и не понял. — Они выехали из города?

— Кто их знает? Ну, так что вам?.. Вы у меня не один. Что будете заказывать?

— Бурбон и воду.

Бармен смешал напиток, поставил его перед Полом и повернулся к нему спиной.

Пол выпил за здоровье своих враждебно к нему настроенных либо равнодушных товарищей по новой избранной им жизни, закашлялся, потом улыбнулся, недоуменно причмокнув губами, пытаясь определить, что же это с напитком, и без сознания свалился с высокого стула у стойки.


6809009491423456.html
6809149278166794.html
6809313984545476.html
6809408154055830.html
6809523095228261.html