Протоиерей Александр Торик - страница 13

^ ГЛАВА 13. ЛИТУРГИЯ
 

Вернувшись на ночлег к Семёну, я застал хозяина на террасе, на той же резной табуреточке, ведущим неторопливый разговор с сидящим в «Мотином» креслице Дмитрием Иларионовичем.

– Добрый вечер, Алексей! Знакомься со своим новым соседом по «гостинице» – добродушно приветствовал меня Семён.

– Да, мы уже знакомы, Семён Евграфович! Имели удовольствие общаться сегодня. Присаживайтесь, Алексей!

Я присел на услужливо подставленный мне радушной Ниной стул.

– Мы, сейчас, Алексей, про шаровые молнии разговаривали с Семёном Евграфовичем – Дмитрий Иларионович повернулся, чтобы лучше видеть меня – Семён Евграфович считает их, чуть ли не живыми существами, и, возможно он не далёк от истины, так как природа их до сих пор наукой не объяснена.

– Ну, вот, к примеру, Димитрий Иларионович, – заговорил Семён – был у меня такой случай, в молодости, с этой самой шаровой молнией. Пошёл я, раз, на охоту по осени, проходил полдня впустую, брёл потихоньку домой. Пасмурно было, морось в воздухе висела мелкая, холодало. Вышел я, как раз, на луга, за Гребёнкиным оврагом, и шёл в сторону дома. Глядь, а по полю, метрах в ста от меня, яркий бело-жёлтый шар катится по воздуху, в полметре над землёй, мягко так поныривая, как на невысокой волне. Размером, думаю, с колесо УАЗика будет. И, катится этот шар параллельно моему ходу, чуть быстрее, чем я сам иду. Остановился я, стал глядеть на него, он тоже встал. И кольни меня тут шальная мыслишка – достану я этот шарик жаканом с ружьишка то моего, иль нет? Уже было и ружьё с плеча стянул. Смотрю, а шар, вроде как краснеть стал, совсем как солнце иногда на закате, и в мою сторону пополз. Ну, думаю – что-то тут не то! Ружьишко обратно на плечо одел, перекрестился и «Отче наш» начал читать. Шар остановился, посветлел опять, потом, быстренько так покатился к середине поля, где дуб двухсотлетний стоял, могучий такой. Подкатился он к дубу и, как бахнет! У меня, за триста метров оттуда, аж уши заложило! Полыхнул дуб, как пересушенный стожок жарким летом, минут через двадцать только угольки дотлевали. Подумал я тогда – а, ну как стрельнул бы я? Испугался, что греха таить… Вот с тех пор я к этим «шарикам» огненным с большой опаской и отношусь, прямо ведь, как будто мысли мои он тогда прочитал, как вот это объяснить?

– Так, наверное и объяснить, что – прочитал, добрый всем вечер! – невысокий, загорелый парень в военной рубашке без погон, в военных же брюках и ботинках взошёл на терраску.

– Игорь Сергеевич! Приветствую вас, рад вас видеть! – обнял его Дмитрий Иларионович.

– Здравствуй, Игорёк, что давно не был? – протянул ему руку Семён.

– На ученья летали, молодых натаскивали, слава Богу, хоть сегодня вырвался. Игорь повернулся ко мне, протянул руку – Игорь, будем знакомы!

– Очень приятно, Алексей. А, вы – военный лётчик?

– Лётчик, капитан ВВС.

– А почему вы так про молнии сказали, вы, наверное, что-то знаете про них?

– Не то, чтобы знаю, просто личный опыт имел, собственно через тот опыт и в Бога уверовал.

– Расскажите, Игорь, садитесь вот сюда – Дмитрий Иларионович указал Игорю на кресло в котором только что сидел сам.

– Что вы, Дмитрий Иларионович, ни в коем случае, мне вот здесь, на табуретке будет удобно! – Игорь присел на невысокий табурет.

– Расскажу, это и вправду интересно. Было это, три с небольшим года назад, я только что в здешнюю часть перевёлся. Обычный тренировочный полёт, высота полторы тысячи, отрабатываю манёвр, вдруг, из вентиляционного отверстия в кабину влетает шаровая молния размером с крупный апельсин, облетает вокруг моей головы и зависает перед лицом. Что я тут успел передумать, вся жизнь вмиг перед глазами пролетела! Чётко понимаю – отлетался, старлей! Сейчас полыхнет и всё! И, тут заклинание вспоминаю, так я его тогда считал – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» – у нас его многие лётчики в полку знали, и в экстремальных ситуациях читали, говорили – помогало! Причём и верующие читали и неверующие. Так вот, только я эту молитву произносить начал, шаровая стронулась, опять гермошлем вокруг облетела, и нырь в тоже отверстие, откуда появилась. Приземлился я, посидел в кабине, и пошёл у поварих в столовой выяснять – где тут церковь поблизости. Так и попал сюда, к батюшке. Вот и понимай, разумная шаровая молния или нет, но молитву она – точно понимает!

– Игорёчек, миленький, покушаете с дороги? – Нина, по матерински ласково, тронула плечо лётчика.

– Спаси, Господи, Нина Петровна! Опоздал немножко!

Причащаться завтра собираюсь, а уже первый час ночи! Да, я, собственно, и не голоден.

– И, то правда – встал Семён – засиделись малость, пора опочивать!

Сена на Семёновом чердаке с избытком хватило на троих. Дмитрий Иларионович уснул сразу, лётчик Игорь, поставив подсвечник на, заменявшую ночной столик, прялку, ещё какое то время дочитывал свои молитвы. Потом всё стихло.

Ночью я внезапно проснулся. Ощущение нависшей беды охватило меня всего. В мозгу зуммером звенела мысль – Ирине плохо!

На сердце стало тягостно до боли, грудь, словно обручем вжимало внутрь. Я встал со своего сенного ложа, стараясь не будить никого спустился с чердака, и вышел за калитку.

Ночь была дивная – тихая, тёплая, с волнующими запахами трав и цветов из Нининого палисадника. Соловьи заливались безумными серенадами, трещали какие-то букашечки и жучки, пролетая проухала сова. Мне было тяжко и трудно. Рука механически потянулась к чехлу мобильника на поясе. Чехла с мобильным телефоном не было.

– Тьфу! Он же в машине, в бардачке! Небось разрядился уже!

Я быстрым шагом отправился к церкви.

Мобильник разряженный валялся в бардачке незапертой «Нивы». В Москве бы так! Я подсоединил телефон зарядным шнуром к гнезду прикуривателя, включил, через 09 нашёл и набрал номер круглосуточной справочной Ирининой больницы.

– Миронова? Ирина Витальевна? Одну минутку… Так, сегодня прооперирована, операция прошла успешно, температура в 21.00 была 38,1 – нормально для первого дня, завтра с 11 до 12.30 можете поговорить с лечащим врачом.

– Спаси вас, Господи! Большое спасибо! Дай Бог вам всего самого наилучшего!

– Пожалуйста, пожалуйста… всего доброго.

Я вздохнул и прислушался к себе – тягостная тревога не ушла совсем, а сжалась, как бы «заархивировалась», и спряталась где-то в уголке под сердцем.

– Ну, ладно! – успокоил я сам себя – вроде бы всё в порядке, завтра позвоню доктору и узнаю подробности. Хватит паниковать, пошли спать!

Уснул я почти сразу, и приснился мне сон.

Вроде как, я сплю и, в то же время проснулся и просто лежу здесь же на сене, между Игорем и Дмитрием Иларионовичем. И, вдруг, входит на чердак моя Иришка, моложавая такая, радостная, светится аж, и присаживается около меня на корточки. Смотрит на меня с такой любовью, с такой нежностью, как, в первый день свадьбы… Протягивает к моему лицу ладошку, касается моей щеки кончиками пальцев. А, я всё вижу, но прикосновения не чувствую, хотя очень хочется эту ласку её руки ощутить. Потом она встаёт, с такой же нежной улыбкой машет мне рукой и поворачивается уходить. А, я хочу её задержать, пытаюсь подняться, кричу что есть силы… а, сам как онемелый и парализованный, ни шевельнуться, ни звука произнести не могу. И, такое отчаяние охватывает меня, что сердце просто рвётся на куски, боль нестерпимая… а Ирина уходит и растворяется на фоне окна. Я плачу от безысходности, скрежещу зубами от душевной муки, и… засыпаю.

Проснувшись с первыми лучами солнца, я обнаружил, что помню этот сон до мельчайших подробностей.

На дворе у колодца, с весёлым фырчаньем и поохиваньем, умывались, по пояс обнажившиеся Игорь и Дмитрий Иларионович, поливавшие друг друга по очереди из ведра студёной колодезной водой.

– Алексей! С добрым утором! Идите к нам ополоснуться! Чудо, что за водичка – приветствовал меня Дмитрий Иларионович.

– Спасибо, спасибо! Я ещё не созрел до моржа! – откликнулся я.

– Алексей! – вышедший на крыльцо Семён позвал меня – ты ещё ничего с утра не кушал, воды не пил?

– Нет, не успел пока!

– И, хорошо, что не успел, батюшка тебя велел натощак в алтарь привести.

– В алтарь?!

– В алтарь. Зачем – не спрашивай – не знаю, так батюшка благословил, пойдём пораньше, мне надо в алтаре лампады зажигать. Батюшка, небось, уже в алтаре, хотя, опять, до двух часов ночи исповедовал.

И, мы пошли в храм.

По дороге, путаясь в своих мыслях я пытался разобраться в происходящем. Флавиан велел меня привести в алтарь – почему? Ведь алтарь это самое святое место храма! Я понимаю – Серёженька! Тот – чистый ангелочек! Или тот же Семён – он, хоть и нагрешил в молодости, зато уже много лет ведёт жизнь благочестивую и праведную… А, я-то! Только вчера на исповеди вылил на Флавиана всю «канализацию» опоганенной грехами души, показал ему всю свою мерзость и – в алтарь! Хотя, должно быть у Флавиана есть на это, какие-то свои соображения, в общем, ему виднее… А, тут ещё сон этот… Надо будет про него спросить у Флавиана…

Я не заметил, как мы подошли к церкви.

Войдя в храм, я, вслед за Семёном, приложился к стоящей на центральном аналое иконе преподобного Сергия, затем поднялся по ступенькам у правого клироса на солею и… замер, не решаясь войти в оставленную для меня Семеном открытой невысокую дверь с изображенным на ней строгим Архангелом.

Видя моё трепетное замешательство, Флавиан, внезапно заполнивший собою весь дверной просвет своей могучей фигурой в полном облачении, взял меня за руку, и, вводя в святой алтарь, негромко произнёс: – Раб Божий Алексий «внидет в Дом Твой, поклонится ко Храму святому Твоему», благослови его, Господи!

Затем, повернувшись ко мне – сделай три земных поклона в сторону святого престола, Алёша – он указал на стоящий в центре алтаря, одетый в парчовые облачения высокий кубообразный престол со, стоящей на нём, небольшой, высотой в локоть, золотой церковкой. Я трижды поклонился.

– Я хочу, Алёша, чтобы ты сегодня свою первую божественную Литургию провёл в алтаре. Стой вот в этом уголке, смотри, молись, не пытайся сразу понять головой всё, что здесь будет происходить, потом разберёшься и поймёшь. Просто отключись от всего что за этими стенами, общайся с Богом своим сердцем, проси Его обо всём, самом для тебя важном, в первую очередь о преображении твоей души Духом Божьим в душу христианскую, могущую вместить в себя Божественную любовь и нести её в мир.

Я молча встал в указанный мне простенок.

В это время, Семён заканчивал зажигать красивые разноцветные лампады на стоящем сразу за престолом высоком бронзовом «семисвечнике». Обтерев руки тряпицей, затем ополоснув их водою из висящего в противоположном от меня углу умывальника, и тщательно вытерев их полотняным, с вышивкой, рушником, Семён взял со столика, аккуратно сложенное облачение, повернув его кверху вышитым золотым крестом и подошёл к Флавиану.

– Благослови, Владыко, во святый стихарь облещись! – Семён склонив кудлатую голову протянул своё облачение к священнику.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь! – Флавиан широким крестом осенив Семёна, положил руку на край стихаря. Семён, благоговейно поцеловав руку Флавиана и крест на стихаре, ловко развернул его и надел на себя, сразу преобразившись в сверкающего витязя.

Дверь отворилась, и в алтарь светлым лучиком скользнул Серёженька, легко положив поклоны престолу, радостно обнявшись с громадиной Семёна, также легонько, словно порхая, благословившись на облачение в стихарь и облачившись в него.

Флавиан стоял в левом дальнем углу алтаря, уткнувшись животом в край такого же как престол, кубообразного стола, тоже облачённого в расшитые крестами парчовые одежды. На этом столе слева от Флавиана высилась горка свежеиспечённых, пахнущих свежестью белого хлеба просфор, которые Флавиан брал по одной, маленьким, похожим на копьё ножичком, выкрашивал из них мелкие частички на стоящее перед ним золочёное блюдечко, одновременно прочитывая взглядом лежащие перед ним записки с именами живых и усопших. Затем «вынутые» просфоры складывались им в стоящую рядом на табурете плетёную корзину, изнутри обшитую чистой белой тканью.

Ближняя ко мне боковая дверь алтаря отворилась, и в неё просунулась седая голова управлявшего хором старичка-регента.

– Батюшка! – громким шепотом позвал он – благословите часы начинать, певчие в сборе!

Флавиан перекрестился, вздохнул, набрал в лёгкие воздуха, и громко возгласил – Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков!

– Аминь! – откликнулся с клироса звонкий голосок Серёженьки – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Царю Небесный, Утешителю, душе Истины… – завораживающим упругим ритмом полетело по храму переливающееся взволнованное чтение-пение, как-то легко, и, в то же время настойчиво мобилизующее внимание слушающих на молитву.

В алтаре запахло ладаном, это Семён поднёс дымящееся кадило к Флавиану и в полупоклоне замер перед ним, держа кадило со снятой крышкой перед собою. Флавиан брал какие-то предметы, крестообразно проводил ими над благоухающим кадильным дымом, затем ставил их перед собою, накрывал их, и красивую золочёную чашу вышитыми парчовыми покрывальцами, затем взяв у Семёна кадило, кадил всё это, кланяясь и проговаривая вполголоса какие-то молитвы. Затем он, потянув за шнур, открыл завесу, и, также вполголоса читая какую-то молитву начал кадить с четырёх сторон престол, затем, покрытые им сосуды, светящуюся изнутри стеклянную икону Воскресения Христова, стоящую в кивоте у восточной стены, и все иконы в алтаре.

Кадильный дым был терпким и сладким, в его аромате ощущались смолистые запахи восточных благовоний, этот аромат навевал некое священное волнение, обращал мысли куда-то в древность, в глубины бытия…

Задумавшись, я не заметил, как Флавиан вышел из алтаря, позвякивание его кадила, изредка доносилось из храма, робко пробиваясь сквозь звонко-торжественное чтение Серёженьки на клиросе.

Воспользовавшись тем, что Семён подошёл к шкафчику рядом со мной и доставал оттуда какие-то большие чёрные, похожие на угольные, таблетки, я тихонько спросил его – Семён! А, как называется вон тот второй стол, на котором сейчас сосуды покрывали?

– Это – жертвенник. К нему, как и к престолу, только священник и диакон прикасаться могут, также, как и к сосудам, которые на нём стоят. На жертвеннике батюшка сейчас совершал «проскомидию» – по гречески – приготовление. Приготовлял, значит, Святые Дары. Сейчас они ещё не освящённые, просто – хлеб и вино, а, когда батюшка их на престоле освятит, станут – Тело и Кровь Христовы. Ради этого освящения, собственно Литургия и совершается. Ну, и причащения этими Святыми Дарами христиан православных, тех кто приготовился, конечно.

В это время в алтарь вернулся Флавиан. Он покадил престол крестообразно, со стороны царских врат и отдал кадило Семёну, который с благоговейным поклоном принял его, поцеловав при этом руку Флавиана. Чтение на клиросе прекратилось, Серёженька, незаметно проскользнул в алтарь и встал около Семёна.

Флавиан молча стоял перед святым престолом, опустив голову и закрыв глаза, заметно было, что он сосредоточенно молился.

Но, вот он распрямился, глаза его блестели, он воздел руки вверх, словно готовясь принять в них, робеющего спрыгнуть с высоты ребёнка, и голосом, слегка прерывающимся от волнения, начал – Царю Небесный… приди и вселися в ны… устне мои отверзеши и уста моя возвестят хвалу Твою!

Затем, приподняв над престолом большое старинное Евангелие в чеканном позолоченном переплёте, сотворил им в воздухе знамение креста и возгласил – Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков!

– Аминь! – прозвучало со стороны клироса.

Дальше я рассказать не смогу. Передать то, что происходило во мне и вокруг меня в алтаре во время Божественной Литургии, теми словами, которыми я привык пользоваться – бессмысленно, всё равно как рассказывать о симфонической музыке на языке глухонемых. Да, и надо ли? Это можно только пережить самому. Могу лишь сказать, что я понял, что такое Небо, ибо я там побывал. Я слышал Евангельский голос Бога, я чувствовал присутствие Ангелов, я созерцал совершение Безкровной Жертвы священническими руками, я принял в себя Тело и Кровь распятого за мои грехи Христа. Сказать, что я был счастлив – ничего не сказать, мне просто открыли двери в Небо, и я побывал Там. Когда Семён вывел меня из алтаря, чтобы я причастился вместе с другими причастниками, я был удивлён, что есть земной мир, и ещё какая-то жизнь. А, причастившись, я вернулся в алтарь, и только когда, закончивший служение Литургии, молебна и даже уже и панихиды Флавиан, разоблачался от священнических одежд, я начал осознавать, что всё ещё способен чувствовать в своём теле земное притяжение. Флавиан молчал, лишь иногда спокойно взглядывая в мою сторону.

– Отец Флавиан! Мне нечем тебя отблагодарить за то, что я получил сегодня… просто я теперь всё понял… прости, я не знаю как это выразить по другому. Слава Богу за всё!

– Слава Богу, Алёша, слава Богу!

Мы тихонько вышли из алтаря.

– Батюшка! Мать Серафима зовёт вас к столу, все уже садятся – Серёженька лучился радостью и любовью.

– Идём, именинничек наш, идём! – Флавиан нежно взъерошил его вихры.

– Отец Флавиан! А, можно я не пойду за стол, посижу один в садике за храмом?

– Ну, посиди, посиди, побудь один, я понимаю… Потом вместе чайку попьём.

Я пошёл в сад, в ту самую резную беседочку среди жасмина и сирени, где я уже сидел недавно, хотя теперь мне казалось, что с того момента прошла уже не одна жизнь.

Когда я садился в беседке на невысокую скамеечку, что-то в кармане вызвало неудобство. Я привстал, сунул в карман руку и вытащил мобильный телефон. Куда-то мне надо было позвонить? Я механически вызвал последний соединявшийся со мной номер и поднёс трубку к уху.

– Справочная 16-той больницы, чем могу вам помочь?

Какая больница? Чем мне там могут помочь? Ничего не пойму!

– Алло, алло! Вы на проводе? Вас не слышно! Что вас интересует? Я разъединяюсь!

– Подождите! – я вдруг всё вспомнил – я хотел узнать как там Миронова из второй хирургии?

– Миронова? Ирина Витальевна? А, вы ей кто?

– Как – кто? Муж! То есть, бывший муж, то есть… вобщем у неё всё равно других родственников нет! А, что случилось?

– Одну минутку, сейчас я соединю вас с заведующим реанимационным отделением, ждите!

Я тихонько присел, всё ещё не до конца «въезжая» в бурно ворвавшуюся ко мне мирскую жизнь.

– Алло! Вы бывший муж Мироновой? – голос в трубке был до невероятности усталым – может, и хорошо, что бывший… Она фактически умерла.

– Как умерла?! Что значит фактически?! Что за чушь? Я звонил ночью, всё было нормально!

– Ночью и умерла. То, есть формально она пока ещё в коме, на аппаратах искусственных сердца и лёгких, ей льют капельно всё, что положено. Но, не хочу вас обманывать – надежды практически нет. Вопрос только во времени отключения аппаратов. Простите за резкость, но вы – мужчина… к тому же, бывший.

– А, в чём причина? – я медленно начинал осознавать происходящее, и, откуда-то из под сердца начала прорезаться вчерашняя ночная боль.

– Пока не ясно. Ответ может дать только вскрытие. Приблизительно около двух ночи в брюшной полости разошёлся операционный шов. В результате – внутреннее кровоизлияние и остановка сердца. Поздно заметили. В хирургическом отделении на три поста одна ночная сестра, и та скоро уйдёт из-за этой долбаной зарплаты. Вот так. Можете подавать в суд. Имеете право. Лучше сразу на правительство. Простите. Я ненавижу вот так, бессмысленно, терять больных. Всё. Остальное на месте. Приезжайте.

Через пять минут моя «Нива» с истошным рёвом вылетала из Покровского.

 

6793346240176908.html
6793469440055751.html
6793532862942291.html
6793694301649229.html
6793875267293620.html